Для того, чтобы куда-то войти, нужно откуда-то выйти, нужно преодолеть какое-то препятствие. Нужно суметь подняться над существующими устоями, предрассудками, законами. Для Адама и Евы этим препятствием был страх непослушания, нарушения закона, данного Творцом. Для религиозных евреев, живущих в Палестине 2000 лет назад – страх нарушения заповедей Торы.

        Законы всегда предписывают наказания за их нарушение. Каждый человек, воспитанный на жестких правилах, и, тем не менее их нарушающий, обречен испытать страх. В этот момент в душе человека начинается внутренняя борьба. Желание, или искушение, требующее это правило нарушить, должно превысить страх наказания. Таким образом, законы и ограничения помогают Космосу измерить искренность наших желаний. Желание познать себя, однажды, одержит верх над страхом, скрывающим нашу душу.

6

Ричард Бах «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» (отрывки)

Невыдуманному Джонатану — Чайке,
который живет в каждом из нас.

         Большинство чаек не стремится узнать о полете ничего кроме самого необходимого: как долететь от берега до пищи и вернуться назад. Для большинства чаек главное — еда, а не полет. Больше всего на свете Джонатан Ливингстон любил летать.
Но подобное пристрастие, как он понял, не внушает уважения птицам. Даже его родители были встревожены тем, что Джонатан целые дни проводит в одиночестве и, занимаясь своими опытами, снова и снова планирует над самой водой.

         Несколько дней он старался делать то же, что все остальные: пронзительно кричал и дрался с сородичами у пирсов и рыболовных судов, нырял за кусочками рыбы и хлеба.

         Он начал погружаться в воду и вдруг услышал незнакомый глухой голос где-то в себе самом: «У меня нет выхода. Я чайка. Я могу только то, что могу. Родись я, чтобы узнать так много о полетах, у меня была бы не голова, а вычислительная машина. Родись я для скоростных полетов, у меня были бы короткие крылья, как у сокола, и я питался бы мышами, а не рыбой. Мой отец прав. Я должен забыть об этом безумии. Я должен вернуться домой, к своей Стае, и довольствоваться тем, что я такой, какой есть, — жалкая, слабая чайка.»
Он почувствовал облегчение от того, что принял решение жить, как живет Стая. Распались цепи, которыми он приковал себя к колеснице познания: не будет борьбы, не будет и поражений. Как приятно перестать думать и лететь в темноте к береговым огням.
        — Темнота! — раздался вдруг тревожный глухой голос. — Чайки никогда не летают в темноте!
Голос умолк, и Джонатан смирился. «Ночью — место чайки на берегу, и отныне, — решил он, — я не буду ничем отличаться от других. Так будет лучше для всех нас.» Но у него ничего не получалось.
«Какая бессмыслица, — подумал он и решительно швырнул с трудом добытого анчоуса голодной старой чайке, которая гналась за ним. — Я мог бы потратить все это время на то, чтобы учиться летать. Мне нужно узнать еще так много!»

         И вот уже Джонатан снова один в море — голодный, радостный, пытливый.
Он изучал скорость полета и за неделю тренировок узнал о скорости больше, чем самая быстролетная чайка на этом свете.

         Благие намерения позабыты, унесены стремительным, ураганным ветром. Но он не чувствовал угрызений совести, нарушив обещание, которое только что дал самому себе. Такие обещания связывают чаек, удел которых — заурядность. Для того, кто стремится к знанию и однажды достиг совершенства, они не имеют значения.

         В тот день он не стал тратить время на болтовню с другими чайками; солнце давно село, а он все летал и летал. Ему удалось сделать мертвую петлю, замедленную бочку, многовитковую бочку, перевернутый штопор, обратный иммельман, вираж.
Была уже глубокая ночь, когда Джонатан подлетел к Стае на берегу. У него кружилась голова, он смертельно устал. Но, снижаясь, он с радостью сделал мертвую петлю, а перед тем, как приземлиться, еще и быструю бочку. «Когда они услышат об этом, — он думал о Прорыве, — они обезумеют от радости. Насколько полнее станет жизнь! Вместо того, чтобы уныло сновать между берегом и рыболовными судами — знать, зачем живешь!